Что значит забег в ширину
Fitnesscity56.ru

Спортивный портал

Что значит забег в ширину

Что значит забег в ширину

Нынешняя толстожурнальная критика вообще не является критикой, она лишь заполняет печатную площадь, традиционно отводимую под критику.

Принципиальная нереформируемость «толстяков», о которой шла речь в моей предыдущей колонке, становится особенно очевидной, когда припадаешь к «святая святых», каковой по идее является в каждом литературном журнале раздел критики.

Именно критики, потому что она исстари (начиная с эпохи подлинных национальных достояний) слывёт лицом журнала.

Именно раздел, а не отдел, потому что прихотливая рубрикация, предпринимаемая то здесь, то там, изрядно путает карты, мешая воспринять каждую «картину маслом» (или её отсутствие) как единое — во всей своей несообразности — целое.

В «Знамени» на эту тему проведён круглый стол под обманчиво тревожной «шапкой»: «Критика в «толстых» журналах — уход в глубину или в никуда?»

Заранее ясно, что раз уж вопрос задан на страницах одного из «толстяков», то отвечено на него будет надлежащим образом: в глубину!

Четверо молодых (или сравнительно молодых) критиков доказывают существование журнальной критики от противного: «толстая» наука, оказывается, умеет много гитик, которые и не снились критикам газетным, глянцевым и сетевым.

Речь идёт прежде всего о «культуре художественного обобщения», как это формулирует одна из участниц дискуссии Валерия Пустовая.

Правда, подразумеваемое обобщение — фокус весьма нехитрый: обучая ему студентов (слушателей курса «Газетная и журнальная критика»), я наказываю им лишь в самом крайнем случае пользоваться штампом творческой нищеты: «Так уж получилось, что эти две (три, четыре) книги встретились у меня на письменном столе совершенно случайно». Необходимо, учу я, дать волю собственной фантазии!

Вот рецензируете вы (в одном номере газеты), допустим, «Людей в голом» Андрея Аствацатурова и посмертную книгу Василия Аксёнова. Назовите двойную рецензию «Стриптиз по-интеллигентски» (или «Генри Миллер по-русски») — и у вас получится концептуальная статья!

Вам захочется перепечатать её в «толстом» журнале? Разгоните объём до листа, приведите четыре цитаты, дайте пять сносок, уберите пару-тройку собственных смехуёчков и непременно снабдите «Стриптиз» глубокомысленным подзаголовком «Телесные томления как метафора душевных исканий в современной русской прозе» — всё, вы в дамках!

Если, конечно, есть у вас в «толстом» журнале свой человек.

А если на пару с Аксёновым вам нужно отрецензировать, например, «Елтышевых» Романа Сенчина?

Тоже не беда. Назовите двойную рецензию «От Москвы до самых до окраин», а в журнале переименуйте её в «Проблему распада скреп общества и семьи на примере современной русской прозы» — и в бой!

Другое дело, если у вас нет в «толстом» журнале своего человека.

Но это проблема тоже решаемая, и как решить её, я, кстати, учу тоже.

«Культуру художественного обобщения» я поначалу прочёл как «культура художественного общения» и, вспомнив о ежевечерних оргиях на Моховой, 20 (адрес питерской «Звезды»), нервно расхохотался.

«Да, может быть, «большая» критика — уже только доставшийся нам в культурное наследство «стереотип», вымирающий жанр, ушедший на периферию, как и взрастивший его тип «толстого» журнала. Пусть так — я думаю, и при таком культурном раскладе уместен мой оптимизм, основанный на убеждении, что — в том ли именно виде, в каком мы узнали и унаследовали её, или в подправленном, обновлённом выражении — инстанция обобщения, собирания смыслового целого в литературе будет существовать. Не через десятилетия, в диссертациях и монографиях, а прямо сейчас, в живом литературном и журнальном бытии.

Ради таких статей, как «Книги необщего пользования» И. Роднянской и В. Губайловского, «Астенический синдром» М. Ремизовой, «О критике вчерашней и «сегодняшней» С. Костырко, «Алексия: десять лет спустя» Вл. Новикова, «Клондайк и клоны» Н. Ивановой, «Цена опыта» Е. Ермолина…

Ради таких людей, которые не отступают в поисках смысла», — чеканит несгибаемая Пустовая.

Которую я, заметьте, процитировал без пропусков и сокращений; чеканит в самом конце своего выступления.

Чеканит несколько невнятно — уж не эту ли заведомую невнятность мы и признаём старо-новым сладостным толстожурнальным стилем? Но всё же если, сделав над собой усилие, размазать эту словесную кашу по семантическим и синтаксическим составляющим, то смысл вышеприведённой декларации таков: «большая» (толстожурнальная) критика существует ради тех людей, которые её пишут, и только для них!

Что ж, подобное кредо и впрямь трудно оспорить.

Выступления участников знаменского круглого стола как бы взаимоуничтожаются: Илья Кукулин по тартуским кочкам разносит впавшую в неожиданный импрессионизм (и волюнтаризм) застрельщицу дискуссии экс-структуралистку Инну Булкину. Сергей Беляков тоже не оставляет на ней живого места.

Дама и впрямь сморозила что-то явно несуразное, хотя дело тут явно не в недооценке роли «формата» (Беляков) и не в антиисторизме, замешенном на антикомпаративизме (Кукулин), а, скорее, в безнадёжности самой темы.

С глаголаньем Пустовой вы уже ознакомились; у неё всё такое.

Что же касается самих спорщиков (в отличие от спорщиц), то их голоса звучат разумнее; однако выступление Белякова не более чем слегка развёрнутая отписка, Кукулин же судит критику в «толстых» журналах с «научных» позиций «НЛО», хотя как называется эта наука и чем она отличается от пушкинского «чесания» (сами уж вспомните, что там у Пушкина чешут кастрат со скрипачом), сказать трудно.

На мой смиренный взгляд, так называемый толстожурнальный формат литературной критики стал на сегодняшний день заведомо пародийным, а сама эта критика сплошь и рядом подменяется собственной имитацией.

Даже у лучшего из журнальных критиков Аллы Латыниной, в каждом своём выступлении на страницах «Нового мира» не столько утверждающей истину (пусть и субъективную), сколько напоминающей о себе и о своём длящемся присутствии в отечественной словесности.

Даже у С. Гедройца (расхваленного прежде всего Булкиной), ведущего точечный бенгальский огонь по разрешённым начальством «Звезды» целям.

Хотя и Латынина, и Гедройц начинались (и состоялись как критики) на газетной полосе.

Толстожурнальный формат критики не просто пародиен, но и фиктивен. Ведь здесь, наряду с объёмом (лист, пол-листа, четверть), критику-рецензенту, как правило, задают не только тему, но и оценку. Хуже того, задают даже градус положительной или отрицательной оценки конкретного произведения (автора, явления и т.д.).

Или как минимум всё это обговаривается заранее.

«Своих авторов мы не ругаем», не правда ли?

«Вы знаете, вы вот хвалите прозаика N., а его очень не любит наш главный редактор. Вы уж, пожалуйста, поумерьте свои восторги!»

«Хорошо бы упомянуть в обзоре новый роман нашей сотрудницы А., она сейчас в декретном отпуске (вариант: тяжело больна), ей будет приятно».

«Имени этого фашиста в нашем журнале не произносят даже в курилке. » ― уже упомянутая в этой статье Ирина Бенционовна Роднянская обо мне любимом.

«Вы утверждаете, будто он неважно пишет, меж тем именно наш журнал выдвинул его роман на Букера!»

Вот что такое на самом деле толстожурнальный формат критики. Всякий раз, когда в эту частую сеть всё-таки попадает крупная рыба, такое кажется (да, по сути, и является) истинным чудом.

Я говорю о разделе критики, а не об отделе, в частности, потому, что имею в виду и отдел рецензий. Здесь творится точно такое же безобразие, причём даже с усугублением: сплошные «кореши» и «дружбаны» плюс исподвольно-вороватое сведение личных счетов.

С поразительным бесстыдством практически каждый «толстяк» публикует комплиментарные рецензии даже на книжные издания произведений, в журнальной форме напечатанных на его собственных страницах.

Вот что такое на самом деле толстожурнальный формат, а отнюдь не «культура художественного обобщения», которую я, кстати, прямо сейчас, вот этим самым пассажем, и демонстрирую!

Культура «художественного» общения — это да (как показано выше), а культура художественного обобщения — извините, нет!

А теперь, как предписывает формат, перейдём к конкретике.

Проглядим последние выпуски «толстяков», размещённые в «Журнальном зале».

«Октябрь», № 10, обходится и без критики, и без рецензий, и без соответствующих разделов. Зато в № 9 статья Александры Кисель «Память человечества» (о судьбах книг, которые написаны о судьбах книг; что тут критиковать?) и рассказ Дмитрия Бака о поэзии Евгения Бунимовича, Елены Фанайловой и Олега Хлебникова. В московскую Думу Бунимович на этот раз не прошёл, но Бак, включая его в свою антологию «Сто поэтов», об этом, разумеется, ещё не догадывался.

В «Новом мире», № 11, который, напомню, получше других, сама по себе любопытная статья Александра Белого «О Пушкине, Клейсте и недописанном «Дубровском» вызывающе публикуется как единственный материал рубрики «Литературная критика».

Здесь же, впрочем, несколько нарочито невнятных рецензий (скажем, рецензент двух вышедших одновременно книг стихотворений великого немецкого поэта Готфрида Бенна вообще уклоняется от разговора о качестве перевода — разговора сопоставительного или хотя бы монографического).

И, напротив, вполне вразумительная «Книжная полка» Аркадия Штыпеля, а по сути дела ― «Аркадий Штыпель рекомендует»… Знать бы ещё, кто такой этот Штыпель; хороший он, судя по всему, человек; хотя, разумеется, хороший человек — это не профессия.

В «Дружбе народов», № 11, статья Ольги Лебёдушкиной «Возвращение лузера. О любимцах и пасынках «нового производственного романа — 2» (зеваешь от одного названия этого сиквела) и очень недурное эссе рижанина Александра Морейно о великом латышском поэте Александре Чаке (1901―1950), правда под столь же скулодробительным названием «Фраза и равновесие. Новые карты рая», а также рецензионный «Книжный развал» на три куверта.

Ругают, в частности, последние повести Александра Кабакова, уже изруганные Андреем Немзером и мною; главная мысль толстожурнального рецензента в том, что Кабаков далеко не Юрий Трифонов (кто бы спорил?). Кабаков и вообще, сказала бы Нонна Мордюкова, не орёл.

Имитация критики в девятом номере «Звезды» просто-напросто зашкаливает: откровенно пародийная статья Андрея Арьева, одного из соредакторов журнала, «Блок, Иванов, Рыжий» (вошло ли творчество Бориса Рыжего в историю отечественной словесности или нет, вопрос спорный, но из сегодняшней литературной ситуации оно, увы, уже выпало); эссе Александра Гениса «Как работает рассказ Толстой» (Татьяна Толстая, творчество которой в эссе рассматривается, не пишет рассказов уже лет двадцать; их пишет и публикует как раз в «Звезде» её родная сестра Наталья Толстая, но речь у Гениса не о ней); статья Омри Ронена «Приписки» (о том, что покойный Михаил Гаспаров, будучи большим дамским угодником, в самом невыигрышном свете выставлял его, Ронена, в переписке со своими подругами, а те теперь эти письма публикуют) плюс две рецензии всё того же С. Гедройца: на «Каменный мост» разгромная и на сборник статей Романа Тименчика хвалебная.

Терехова Гедройц клеймит как сталиниста (а главное, чужака), а Тименчика нахваливает как наше всё.

Всё не всё, а писал когда-то, в бытность завлитом рижского ТЮЗа, Тименчик песни, которые сам же и исполнял: «Ну, кошку я, конечно, съел. Вот, говорю, моё уменье, нате! Гляжу: с испуга на пол сел, блюёт французский главный математик. Потом, конечно, был скандал, потом по лагерям мотался долго. Но я в разведчиках бывал — и рассказать о том считаю долгом».

В недавнем отличном посте на смерть Романа Трахтенберга блогер Константин Крылов справедливо указал, как важно человеку найти себе жизненное занятие по душе. Роман Тименчик убил в себе тёзку Трахтенберга, но тёзкой Якобсона ИМХО всё же не стал.

В «Неве», № 11, обе публикации по разделу критики проходят по разряду юбилейного алаверды: справляющий 70-летие Валерий Попов пишет о Льве Толстом (где имение, а где наводнение?), а его дружбан Александр Мелихов — о самом Попове. Здесь же, правда в других рубриках, статьи о молодой пролетарской поэзии 1920-х, о Чехове и о Паустовском — одна актуальнее другой.

По названию на критику смахивает статья Владимира Кавторина «О новой петербургской прозе», однако при ближайшем рассмотрении статья оказывается монографическим панегириком одной-единственной писательнице, к её, насколько я понимаю, 75-летию приуроченным. Нового петербургского прозаика зовут Нина Катерли.

В самом «Знамени» помимо круглого стола — рецензии рубрики «Наблюдатель»: Евгении Вежлян на Бахыта Кенжеева (постоянного автора «Знамени»), Романа Сенчина — на Захара Прилепина (без комментариев), Дарьи Марковой — на супругов-фантастов Дяченко (не рецензия, а рекламный буклет) и ещё две-три — по знакомству.

Ну и бессменная страдалица Анна Кузнецова со своей книжной лавкой русского зарубежья и сдавленным воплем перманентной жертвы групповой графомании: «Неообэриуты продолжают хармсовское литературоведение — что ж, при серьёзном отношении важных институций вроде «Нового литературного обозрения», оно может превратиться в школу вроде тартуской».

Читать еще:  Зарядка с лентой резиновой

Проявился ли в этом случайном перечне пресловутый толстожурнальный формат? Где, в частности, «культура художественного обобщения» (за вычетом тяжеловатой и вполне себе сетевой шутки про тартускую школу) у Блока с Рыжим? У Кабакова с Трифоновым? У Мелихова с Поповым? У Кавторина с Кенжеевым?

А вот подлинный формат в чём-то трусоватого, а в чём-то и наглого кумовства, который «художественно обобщил» я, как раз проявился, хотя и не в полной мере (иной месячный срез наверняка оказался бы куда нагляднее).

Самое показательное (и, разумеется, самое важное), что нынешняя толстожурнальная критика вообще не является критикой, она просто-напросто заполняет печатную площадь, традиционно отводимую под критику.

Такое называется борьбой нанайских мальчиков.

Или, точнее, забегом в ширину.

И в число олимпийских видов спорта не входит.

Что значит забег в ширину

Войти

Забег в ширину

А вы замечали, как ловко и ненавязчиво таксисты умеют внушить пассажиру чувство вины? Иная женщина может поучиться. Садишься в машину, весь такой радостный и в предвкушении путешествий и приключений, а тут начинается ненавязчивый, фоновый, но крепко скроенный поток жалоб. На дороговизну бензина, на пробки, на гаи, на геморрой, на тяжелую жизнь в целом. Понятно, что денег я больше, чем договаривались, все равно не даю. Но через раз испытываю смутное чувство, что вроде бы остался должен. Что вот хороший человек потратил на меня частицу своей драгоценной, дарованной богом жизни, которая конечно дороже любых денег, но для начала можно попытаться возместить и деньгами. А настоящие мастера умеют настолько красноречиво молчать, что хочется переписать на них какую недвижимость или хотя бы упомянуть в завещании.

Поэтому в этот раз я сразу взял быка за баранку. «Шеф, – говорю, – я волнуюсь, потому что мне деньги жгут ляжку. Их же надо пристроить. Нужен праздник. А то всего через два дня приезжает жена. И мне нужно успеть организовать маленький бардак. В честь прибытия, так сказать. Аккуратненький такой бардельеро. Где тут в Барнауле нынче принято устраивать забеги в ширину?»

Шеф, сбившись с привычного перечисления горестей свей тяжелой жизни, на минутку задумался. «Я вообще сам-то по клубам не хожу», – начал он издалека. Да. Да! ДА. Тут-то бы мне и насторожиться! «Но вот чаще всего я, если неподалеку, забираю у «Кефира». Потом этот… «Зеркало». На Молодежную часто вызывают». «Вот! – вскричал я. Шеф, не зря ты мне с первого взгляда понравился!» И я вылез из машины, от всего сердца его поблагодарив, т.е. не став унижать хорошего человека мелкими чаевыми.

«Кефир» оказался типа кофейней на сплошь застеленном четвертом этаже нового здания с прекрасным видом на город. На ярких цветных диванах сидели мамы с дитями и кушали мороженное. Ну что ж, подумал я про шофера. Один раз – не лгбт.

«Зеркало», как мне потом рассказали, действительно было прекрасным тусовочным местом. Но он недавно закрылся на реконструкцию.

Кабак на Молодежной назывался «Большой», и я прекрасно знал это место. Мне там еще в 90-ые минимум один раз разбивали очки и минимум один же раз забирали в ментовку. От полноценного протокола меня тогда спасла только внезапная насильственная смерть местного авторитета Колокоши в соседней гостинице «Барнаул» – вся милиция резко стянулась туда на операцию “Перехват”, которая спустя полтора года и несколько трупов плавно переросла в операцию “Перехват управления”. В общем, жизнь там всегда била ключом, особенно случайных прохожих, из-за расположенной рядом общаги Сельхозинститута и несколько специфического контингента ее населяющего. Беглый взгляд на четырех бритых вышибал на входе и крепкие дубовые столы в глубине, явно заточенные выдержать любые катаклизмы, подсказали мне, что за последние 20 лет тут мало что изменилось. Кроме меня. Скакать по столам, ловко отпинываясь от деревенских гвардейцев кардинала в ходе очередного массового поебища, очень весло когда тебе 20 лет. В 40 же жизненные приоритеты выглядят несколько иначе.

Послал образованному таксисту луч поноса и отправился в знакомый по предыдущему приезду клуб «Пистолс».

Еще на входе обратил внимание на странные звуки раздающиеся из глубины. Громкий, такой, знаете, хорошо поставленный отчетно-перевыборный женский голос вещал что-то про здоровье, больницы и прочую медицину. Эка как я удачно зашел, подумал я, – похоже, попал на какой-то съезд врачей-вредителей. Смогу узнать много нового, а повезет, так и бесплатно проконсультироваться. Хотя странное место встречи конечно – в четверг вечером в центровом кабаке. Ну так на то они и вредители, а местами так и даже космополиты. Разволновавшись, прямо с порога заказал рюмку вкусного.

Оказалось, врачи не живые, но от того не менее вредительские. Это какая-то тетечка по телевизору выступала в программе Малахова. Да. Вечером в полупустом кабаке на полную катушку работал телевизор, в котором громко торговал лицом Малахов, который, ясно, сам вредитель почище чем врачи вместе взятые. Заказал еще рюмку и пожрать.

Пока ждал, вынужденно слушал. Передача была посвящена иглоукалыванию. Одна половина экспертов рассказывала, какое это иглоукалывание жуткое ЗЛО, вторая половина яростно защищала. Голосистую тетечку сменил Барри Алибасов, который задушевно поведал мне, что лично ему иглоукалывание очень помогло. Оно его, можно сказать, с того света вытащило. Без него он бы давно помер, может, уже. Тут я понял, что иглоукалывание действительно – страшное ЗЛО, и стал болеть за первых, скептически настроенных экспертов.

Тут в клубе дополнительно к телевизору врубили музыку. И некоторое время они выступали параллельно. Заказал еще рюмочку плюс пиво и принялся с азартом наблюдать. Сперва верх брали плохие эксперты с примкнувшим к ним Алибасовым. Но затем хорошие постепенно перешли в довольно успешную контратаку, демонстрируя каких-то грустных детей и прочих инвалидов, пострадавших от иголок, а еще съемки скрытой камерой, в ходе которой они требуют у каких-то нетрадиционных целителей какие-то патенты, лицензии и сертификаты, а те, пойманные с поличным, неубедительно врут и мерзко изворачиваются. Тут звук у телевизоров выключили совсем, оставив только картинку.

Немедленно выпил, в волнении ломая руки и впиваясь до крови в ладони ногтями. Эксперты уже прыгали по студии, краснея мордами и разинув в молчаливом крике рты. И даже начали хватать друг руга за грудки. Поскольку рожи у экспертов с обеих сторон были как-то очень одинаковые, я скоро потерялся, но продолжал надеяться, что наши побеждают. Еще очень надеялся на развитие дискуссии в полноценную драку. Чтобы дуэль на иголках до самоей смерти. И чтобы проигравших экспертов хоронить только в закрытых гробах, а победители чтобы выглядели вот так:

Тут передача кончилась, и кто взял верх, осталось не ясным.

В общем забег в ширину в первый день оказался дольно узким. Настолько узким, что город вряд ли вздрогнул. Вряд ли вообще заметил. Лично я и то почти не заметил. Поняв, что при таком размахе куролесения мне скоро и лото на лавочке с окрестными старушками будет казаться лихим загулом, решил предпринять радикальные меры. Позвонил доктору Мышьяковичу.

А где-то в ночи икалось несчастному таксисту…

Под катом две картинки, не имеющие никакого отношения к описываемым событиям, кроме некоторой географической близости.

Веселый гармонист

Война и мир

Что значит забег в ширину

Нынешняя толстожурнальная критика вообще не является критикой, она лишь заполняет печатную площадь, традиционно отводимую под критику.

Принципиальная нереформируемость «толстяков», о которой шла речь в моей предыдущей колонке, становится особенно очевидной, когда припадаешь к «святая святых», каковой по идее является в каждом литературном журнале раздел критики.

Именно критики, потому что она исстари (начиная с эпохи подлинных национальных достояний) слывёт лицом журнала.

Именно раздел, а не отдел, потому что прихотливая рубрикация, предпринимаемая то здесь, то там, изрядно путает карты, мешая воспринять каждую «картину маслом» (или её отсутствие) как единое — во всей своей несообразности — целое.

В «Знамени» на эту тему проведён круглый стол под обманчиво тревожной «шапкой»: «Критика в «толстых» журналах — уход в глубину или в никуда?»

Заранее ясно, что раз уж вопрос задан на страницах одного из «толстяков», то отвечено на него будет надлежащим образом: в глубину!

Четверо молодых (или сравнительно молодых) критиков доказывают существование журнальной критики от противного: «толстая» наука, оказывается, умеет много гитик, которые и не снились критикам газетным, глянцевым и сетевым.

Речь идёт прежде всего о «культуре художественного обобщения», как это формулирует одна из участниц дискуссии Валерия Пустовая.

Правда, подразумеваемое обобщение — фокус весьма нехитрый: обучая ему студентов (слушателей курса «Газетная и журнальная критика»), я наказываю им лишь в самом крайнем случае пользоваться штампом творческой нищеты: «Так уж получилось, что эти две (три, четыре) книги встретились у меня на письменном столе совершенно случайно». Необходимо, учу я, дать волю собственной фантазии!

Вот рецензируете вы (в одном номере газеты), допустим, «Людей в голом» Андрея Аствацатурова и посмертную книгу Василия Аксёнова. Назовите двойную рецензию «Стриптиз по-интеллигентски» (или «Генри Миллер по-русски») — и у вас получится концептуальная статья!

Вам захочется перепечатать её в «толстом» журнале? Разгоните объём до листа, приведите четыре цитаты, дайте пять сносок, уберите пару-тройку собственных смехуёчков и непременно снабдите «Стриптиз» глубокомысленным подзаголовком «Телесные томления как метафора душевных исканий в современной русской прозе» — всё, вы в дамках!

Если, конечно, есть у вас в «толстом» журнале свой человек.

А если на пару с Аксёновым вам нужно отрецензировать, например, «Елтышевых» Романа Сенчина?

Тоже не беда. Назовите двойную рецензию «От Москвы до самых до окраин», а в журнале переименуйте её в «Проблему распада скреп общества и семьи на примере современной русской прозы» — и в бой!

Другое дело, если у вас нет в «толстом» журнале своего человека.

Но это проблема тоже решаемая, и как решить её, я, кстати, учу тоже.

«Культуру художественного обобщения» я поначалу прочёл как «культура художественного общения» и, вспомнив о ежевечерних оргиях на Моховой, 20 (адрес питерской «Звезды»), нервно расхохотался.

«Да, может быть, «большая» критика — уже только доставшийся нам в культурное наследство «стереотип», вымирающий жанр, ушедший на периферию, как и взрастивший его тип «толстого» журнала. Пусть так — я думаю, и при таком культурном раскладе уместен мой оптимизм, основанный на убеждении, что — в том ли именно виде, в каком мы узнали и унаследовали её, или в подправленном, обновлённом выражении — инстанция обобщения, собирания смыслового целого в литературе будет существовать. Не через десятилетия, в диссертациях и монографиях, а прямо сейчас, в живом литературном и журнальном бытии.

Ради таких статей, как «Книги необщего пользования» И. Роднянской и В. Губайловского, «Астенический синдром» М. Ремизовой, «О критике вчерашней и «сегодняшней» С. Костырко, «Алексия: десять лет спустя» Вл. Новикова, «Клондайк и клоны» Н. Ивановой, «Цена опыта» Е. Ермолина…

Ради таких людей, которые не отступают в поисках смысла», — чеканит несгибаемая Пустовая.

Которую я, заметьте, процитировал без пропусков и сокращений; чеканит в самом конце своего выступления.

Чеканит несколько невнятно — уж не эту ли заведомую невнятность мы и признаём старо-новым сладостным толстожурнальным стилем? Но всё же если, сделав над собой усилие, размазать эту словесную кашу по семантическим и синтаксическим составляющим, то смысл вышеприведённой декларации таков: «большая» (толстожурнальная) критика существует ради тех людей, которые её пишут, и только для них!

Что ж, подобное кредо и впрямь трудно оспорить.

Выступления участников знаменского круглого стола как бы взаимоуничтожаются: Илья Кукулин по тартуским кочкам разносит впавшую в неожиданный импрессионизм (и волюнтаризм) застрельщицу дискуссии экс-структуралистку Инну Булкину. Сергей Беляков тоже не оставляет на ней живого места.

Дама и впрямь сморозила что-то явно несуразное, хотя дело тут явно не в недооценке роли «формата» (Беляков) и не в антиисторизме, замешенном на антикомпаративизме (Кукулин), а, скорее, в безнадёжности самой темы.

С глаголаньем Пустовой вы уже ознакомились; у неё всё такое.

Что же касается самих спорщиков (в отличие от спорщиц), то их голоса звучат разумнее; однако выступление Белякова не более чем слегка развёрнутая отписка, Кукулин же судит критику в «толстых» журналах с «научных» позиций «НЛО», хотя как называется эта наука и чем она отличается от пушкинского «чесания» (сами уж вспомните, что там у Пушкина чешут кастрат со скрипачом), сказать трудно.

Читать еще:  Бег нормативы 400 метров

На мой смиренный взгляд, так называемый толстожурнальный формат литературной критики стал на сегодняшний день заведомо пародийным, а сама эта критика сплошь и рядом подменяется собственной имитацией.

Даже у лучшего из журнальных критиков Аллы Латыниной, в каждом своём выступлении на страницах «Нового мира» не столько утверждающей истину (пусть и субъективную), сколько напоминающей о себе и о своём длящемся присутствии в отечественной словесности.

Даже у С. Гедройца (расхваленного прежде всего Булкиной), ведущего точечный бенгальский огонь по разрешённым начальством «Звезды» целям.

Хотя и Латынина, и Гедройц начинались (и состоялись как критики) на газетной полосе.

Толстожурнальный формат критики не просто пародиен, но и фиктивен. Ведь здесь, наряду с объёмом (лист, пол-листа, четверть), критику-рецензенту, как правило, задают не только тему, но и оценку. Хуже того, задают даже градус положительной или отрицательной оценки конкретного произведения (автора, явления и т.д.).

Или как минимум всё это обговаривается заранее.

«Своих авторов мы не ругаем», не правда ли?

«Вы знаете, вы вот хвалите прозаика N., а его очень не любит наш главный редактор. Вы уж, пожалуйста, поумерьте свои восторги!»

«Хорошо бы упомянуть в обзоре новый роман нашей сотрудницы А., она сейчас в декретном отпуске (вариант: тяжело больна), ей будет приятно».

«Имени этого фашиста в нашем журнале не произносят даже в курилке. » ― уже упомянутая в этой статье Ирина Бенционовна Роднянская обо мне любимом.

«Вы утверждаете, будто он неважно пишет, меж тем именно наш журнал выдвинул его роман на Букера!»

Вот что такое на самом деле толстожурнальный формат критики. Всякий раз, когда в эту частую сеть всё-таки попадает крупная рыба, такое кажется (да, по сути, и является) истинным чудом.

Я говорю о разделе критики, а не об отделе, в частности, потому, что имею в виду и отдел рецензий. Здесь творится точно такое же безобразие, причём даже с усугублением: сплошные «кореши» и «дружбаны» плюс исподвольно-вороватое сведение личных счетов.

С поразительным бесстыдством практически каждый «толстяк» публикует комплиментарные рецензии даже на книжные издания произведений, в журнальной форме напечатанных на его собственных страницах.

Вот что такое на самом деле толстожурнальный формат, а отнюдь не «культура художественного обобщения», которую я, кстати, прямо сейчас, вот этим самым пассажем, и демонстрирую!

Культура «художественного» общения — это да (как показано выше), а культура художественного обобщения — извините, нет!

А теперь, как предписывает формат, перейдём к конкретике.

Проглядим последние выпуски «толстяков», размещённые в «Журнальном зале».

«Октябрь», № 10, обходится и без критики, и без рецензий, и без соответствующих разделов. Зато в № 9 статья Александры Кисель «Память человечества» (о судьбах книг, которые написаны о судьбах книг; что тут критиковать?) и рассказ Дмитрия Бака о поэзии Евгения Бунимовича, Елены Фанайловой и Олега Хлебникова. В московскую Думу Бунимович на этот раз не прошёл, но Бак, включая его в свою антологию «Сто поэтов», об этом, разумеется, ещё не догадывался.

В «Новом мире», № 11, который, напомню, получше других, сама по себе любопытная статья Александра Белого «О Пушкине, Клейсте и недописанном «Дубровском» вызывающе публикуется как единственный материал рубрики «Литературная критика».

Здесь же, впрочем, несколько нарочито невнятных рецензий (скажем, рецензент двух вышедших одновременно книг стихотворений великого немецкого поэта Готфрида Бенна вообще уклоняется от разговора о качестве перевода — разговора сопоставительного или хотя бы монографического).

И, напротив, вполне вразумительная «Книжная полка» Аркадия Штыпеля, а по сути дела ― «Аркадий Штыпель рекомендует»… Знать бы ещё, кто такой этот Штыпель; хороший он, судя по всему, человек; хотя, разумеется, хороший человек — это не профессия.

В «Дружбе народов», № 11, статья Ольги Лебёдушкиной «Возвращение лузера. О любимцах и пасынках «нового производственного романа — 2» (зеваешь от одного названия этого сиквела) и очень недурное эссе рижанина Александра Морейно о великом латышском поэте Александре Чаке (1901―1950), правда под столь же скулодробительным названием «Фраза и равновесие. Новые карты рая», а также рецензионный «Книжный развал» на три куверта.

Ругают, в частности, последние повести Александра Кабакова, уже изруганные Андреем Немзером и мною; главная мысль толстожурнального рецензента в том, что Кабаков далеко не Юрий Трифонов (кто бы спорил?). Кабаков и вообще, сказала бы Нонна Мордюкова, не орёл.

Имитация критики в девятом номере «Звезды» просто-напросто зашкаливает: откровенно пародийная статья Андрея Арьева, одного из соредакторов журнала, «Блок, Иванов, Рыжий» (вошло ли творчество Бориса Рыжего в историю отечественной словесности или нет, вопрос спорный, но из сегодняшней литературной ситуации оно, увы, уже выпало); эссе Александра Гениса «Как работает рассказ Толстой» (Татьяна Толстая, творчество которой в эссе рассматривается, не пишет рассказов уже лет двадцать; их пишет и публикует как раз в «Звезде» её родная сестра Наталья Толстая, но речь у Гениса не о ней); статья Омри Ронена «Приписки» (о том, что покойный Михаил Гаспаров, будучи большим дамским угодником, в самом невыигрышном свете выставлял его, Ронена, в переписке со своими подругами, а те теперь эти письма публикуют) плюс две рецензии всё того же С. Гедройца: на «Каменный мост» разгромная и на сборник статей Романа Тименчика хвалебная.

Терехова Гедройц клеймит как сталиниста (а главное, чужака), а Тименчика нахваливает как наше всё.

Всё не всё, а писал когда-то, в бытность завлитом рижского ТЮЗа, Тименчик песни, которые сам же и исполнял: «Ну, кошку я, конечно, съел. Вот, говорю, моё уменье, нате! Гляжу: с испуга на пол сел, блюёт французский главный математик. Потом, конечно, был скандал, потом по лагерям мотался долго. Но я в разведчиках бывал — и рассказать о том считаю долгом».

В недавнем отличном посте на смерть Романа Трахтенберга блогер Константин Крылов справедливо указал, как важно человеку найти себе жизненное занятие по душе. Роман Тименчик убил в себе тёзку Трахтенберга, но тёзкой Якобсона ИМХО всё же не стал.

В «Неве», № 11, обе публикации по разделу критики проходят по разряду юбилейного алаверды: справляющий 70-летие Валерий Попов пишет о Льве Толстом (где имение, а где наводнение?), а его дружбан Александр Мелихов — о самом Попове. Здесь же, правда в других рубриках, статьи о молодой пролетарской поэзии 1920-х, о Чехове и о Паустовском — одна актуальнее другой.

По названию на критику смахивает статья Владимира Кавторина «О новой петербургской прозе», однако при ближайшем рассмотрении статья оказывается монографическим панегириком одной-единственной писательнице, к её, насколько я понимаю, 75-летию приуроченным. Нового петербургского прозаика зовут Нина Катерли.

В самом «Знамени» помимо круглого стола — рецензии рубрики «Наблюдатель»: Евгении Вежлян на Бахыта Кенжеева (постоянного автора «Знамени»), Романа Сенчина — на Захара Прилепина (без комментариев), Дарьи Марковой — на супругов-фантастов Дяченко (не рецензия, а рекламный буклет) и ещё две-три — по знакомству.

Ну и бессменная страдалица Анна Кузнецова со своей книжной лавкой русского зарубежья и сдавленным воплем перманентной жертвы групповой графомании: «Неообэриуты продолжают хармсовское литературоведение — что ж, при серьёзном отношении важных институций вроде «Нового литературного обозрения», оно может превратиться в школу вроде тартуской».

Проявился ли в этом случайном перечне пресловутый толстожурнальный формат? Где, в частности, «культура художественного обобщения» (за вычетом тяжеловатой и вполне себе сетевой шутки про тартускую школу) у Блока с Рыжим? У Кабакова с Трифоновым? У Мелихова с Поповым? У Кавторина с Кенжеевым?

А вот подлинный формат в чём-то трусоватого, а в чём-то и наглого кумовства, который «художественно обобщил» я, как раз проявился, хотя и не в полной мере (иной месячный срез наверняка оказался бы куда нагляднее).

Самое показательное (и, разумеется, самое важное), что нынешняя толстожурнальная критика вообще не является критикой, она просто-напросто заполняет печатную площадь, традиционно отводимую под критику.

Такое называется борьбой нанайских мальчиков.

Или, точнее, забегом в ширину.

И в число олимпийских видов спорта не входит.

ЗАБЕГ В ШИРИНУ

Итак, бывалый турист, которому надоели обычные экскурсионные маршруты, по договору с гидом или самолично отделяется от общей группы и растворяется среди местных жителей

ЗАБЕГ В ШИРИНУ

Б ывалые туристы — народ капризный, вечно чем-то недовольный и несознательный. Этим ненасытным вампирам, видевшим уже все на свете, побывавшим в тех местах, названий которых не знает даже Юрий Сенкевич, все мало. Им экстремальщины подавай.

Что ж, пожалуйте. Старые, вдоль и поперек исхоженные пути еще могут удивить, ограбить или даже убить. Ведь, как гласит старая охотничья мудрость, места знать надо.

Итак, бывалый турист, которому надоели обычные экскурсионные маршруты, по договору с гидом или самолично отделяется от общей группы и растворяется среди местных жителей. Хотя нет, для начала ему надо правильно выбрать страну. Дело в том, что есть такие страны, как, к примеру, Испания или Дания, где вся жизнь по традиции проходит ночью. Или Мальта, где, по слухам, на ночь не запирают двери домов. Не от кого, разве что пьяный русский турист забредет ненароком. В таких местах приключения на свою голову найти проблематично.

То ли дело крупные мировые центры, как Нью-Йорк, Лондон или Амстердам. Здесь убить могут не за кошелек с кредитными карточками, а за поношенную куртку или рваные штаны. Но согласитесь — обидно умирать из-за таких пустяков, поэтому идти на подобный риск следует осознанно, ради кайфа. Попав в чужой, сочащийся враждебностью район, следует идти медленной вызывающей походкой, злобно глядя на прохожих и ругаясь на большинстве мировых языков сразу. Если по прошествии нескольких минут с вами еще ничего не случилось — значит, вы зашли не в тот район.

Вот, к примеру, нью-йоркский Гарлем. Ночью туда боятся заезжать даже бесстрашные русские таксисты на своих «желтых дьяволах». А если какой-то бедолага подбирает негра, который называет маршрутом назначения Манхэттен и какую-нибудь улицу между 110-й и 170-й, то ему остается только одно — молиться. Днем вас, даже с внешностью Джона Малковича, отвезут куда угодно, но ночью: «Эй, мистер, только не Гарлем». В темное время суток большинство водителей начинает работать по правилу: только белые пассажиры и только в благополучные районы. К тому же ни один здравомыслящий и добропорядочный человек просто не сунется в это проклятое место. Появление белого в сердце Гарлема сразу расценивается как провокация и вызывает соответствующую реакцию, даже без желания ограбить, убить или изнасиловать. Были случаи, когда люди с иным цветом кожи попадали с помощью знакомых черных в этот квартал, к примеру на джазовые сейшны (а согласитесь, как здорово послушать джаз в самом Гарлеме), но и они не чувствовали себя в полной безопасности, пока манхэттенские трущобы не оставались далеко позади. Самые опасные места квартала — большинство улиц выше 130-й и еще, пожалуй, пуэрториканский Эль-Баррио.

Не менее известный лондонский чернокожий квартал Брикстон может показаться по сравнению с Гарлемом тишайшим уголком. Впрочем, очередного искателя приключений здесь тоже могут ограбить или избить. Но это стоит того, чтобы пройтись по грязной улице с лужами из помоев и вежливо раскланяться с ее колоритными обитателями. Дело в том, что Брикстон пользуется дурной славой скорее по привычке: он был центром расовых бунтов конца 70-х. «Что ты сделаешь, когда за тобой придут? Выйдешь с руками за головой или с оружием в руках?» И не забудьте про потрясающее смешение черной и белой культур, про грязные бары, музыкальные магазинчики с фанком, с хип-хопом и шумные ямайские базарчики. Белые чувствуют себя здесь национальным меньшинством.

Совсем не то в Амстердаме, в квартале красных фонарей. Там чисто и на первый взгляд безопасно, но где есть ночные бабочки, есть и все остальное. Надо только поискать. Или достать фотоаппарат, можно — муляж фотоаппарата. Вот чего на освещенных красным светом улицах не любят: за съемку в таком квартале, даже если вы снимали цветочки на соседней клумбе, могут побить или забросать камнями.

Наконец, для тех, кого тянет на экзотику, гостеприимно раскроют объятия такие тихие и спокойные районы, как латиноамериканские фавелы, «Город Свободы» в Майами и южноафриканские тауншипы.

Когда кто-то впервые едет в Майами, о том, что там может быть опасно, ему ничего не известно. Уже по прилете счастливому туристу выдают книжечку с правилами поведения, по которой и можно составить впечатление о том, что его ждет. Так, говорят, что черное население Майами доживает в среднем до 30 лет. После этого возрастного порога смертность резко возрастает, причем не по естественным причинам. Также в «Городе Свободы» ежегодно расстается с жизнью некоторое количество туристов. Взятую напрокат машину там могут просто расстрелять, вместе с вами за компанию. Хотя в каком-нибудь тауншипе при Йоханнесбурге в Африке этим никого не удивишь. Все просто: любой белый, появившийся в таком городе-спутнике без чернокожего проводника, проживет недолго. Если вообще сколько-нибудь проживет.

Читать еще:  Зарядка для пальцев рук

И уж совсем весело можно провести время в сердце Рио-де-Жанейро, там, где по легенде жили «генералы песчаных карьеров», в бедных районах города на склонах гор — фавелах. Узкие улочки, сточные канавы, нечистоты, вонь, мошкара и никаких белых штанов. Грязные бездомные дети, торгующие наркотиками, набрасывающиеся на туристов и погибающие во время полицейских облав. Дома там похожи на пчелиные улья, сделанные из фанерных щитов с надписью «Кока-Кола». У их обитателей свои школы, банки, порядки и правила поведения. Путешествовать по фавелам, а «фавела» переводится как быстро распускающийся ярко-желтый цветок, к сожалению, довольно безопасно, и у вас есть одна-единственная возможность нажить себе очередное приключение — заблудиться.

Вижу, вижу, как загорелись глаза матерых туристов. В любом незнакомом городе их может поджидать опасность. Именно здесь, среди грязи и смрада, чувства страха и постоянного, почти физического ощущения опасности можно найти такие удивительно красивые вещи, как знаменитые нью-йоркские горгульи, охраняющие здания от злых духов, или наткнуться, наконец, на пресловутый амстердамский красный фонарь. Дело за небольшим, сделать всего один шаг, но не вперед, не прямо, а в сторону. От исхоженных троп и от скуки жизни.

В материале использованы фотографии из архива «ОГОНЬКА»

Забег в ширину

20 апреля 2012 года

Кто рано встает, того грязью обольет

Занимаемся спортом где придется.

«Динамо» бежит?» — «Динамо» отстало!» — ответы на подколы со стороны я просто выдыхала. Пробежки в городе закаляют человека, по крайней мере испытание на прочность и закалка нервной системы обеспечены. Эксперимент по прикладному спорту показал, что челябинцы норовят подставить подножку впереди бегущему.

Заняться самоистязанием мне пришлось не только в поддержку темы номера. Вторую неделю дома меня встречают укоризненно-голубые глаза пса, которому я обещала долгие и качественные прогулки. После очередного рецидива в виде истерзанных тапок пришлось заводить будильник на семь утра. К слову, это было на руку: исследовать популярные беговые маршруты вроде городского бора или парка Гагарина нам не нужно, а искать случайные места с собакой даже интереснее.

Те, кто в умных книжках про бег пишет про второе дыхание, нагло врут! После открытия двадцать пятого канала понимание божественной сути ко мне так и не пришло, а в глазах начали прыгать какие-то пятна. Только через несколько секунд сообразила, что это не галлюцинация.

Кто рано встает, того грязью обольет

Ни за что не признаюсь, с какими словами сползала с кровати в первый день. Пришлось перебороть сразу два греха — лень и чревоугодие. Но в 07:15 с полуоткрытыми глазами и болтающейся на поводке собакой я стояла на улице. Конкретного места для прогулок и пробежек не было, так что я просто скомандовала «Вперед!», и мы рванули куда-то вдоль дома, через дворы, ближе к ул. Молодогвардейцев. Бежать не понравилось ни мне, ни Роки: пыльно, шумно, куча бродячих собак у мусорных контейнеров и люди, крутящие пальцем у виска. Поэтому найденная спортивная площадка между Солнечной и Ворошилова оказалась просто спасением. Небольшой стадион позволял наматывать круги и совершать простые гимнастические упражнения для ног и спины. Блаженство закончилось через 15 минут, когда меня заставили убрать животное с общественной территории. Не вру, именно так выразился дядечка в спортивном костюме, который неспешно приблизился к месту тренировки. Он оказался старшим в каком-то ближайшем доме и угрожал по-взрослому: жалобой в городскую думу, милицию, ещё обещал разорительный штраф и жизнь в собачьем приюте. Спорить было себе дороже, показываем пенсионеру языки и отправляемся в обратный путь. По дороге пес цепляет на хвост дополнительную уйму мелких неприятностей. Вначале машина обдала нас грязной водой из лужи, потом пришлось хапнуть дозу выхлопных газов, практически не совместимую с жизнью, а в завершение спектакля командой заинтересовался милиционер. Бегать? По улицам? Да никогда в жизни!

Лес, собака, девушка

Лес, собака, девушка

После неудачного опыта я в одиночестве приехала к необлагороженной зоне на ул. Бейвеля (перед микрорайоном «Парковый») и бодрой рысцой нырнула в лес. Первый километр дался с легкостью: при виде встречных бегунов меня так и подмывало прибавить скорости и козочкой прыгать через лужи. Только заповеди Гилмора и Болта помогли побороть смертный грех — гордыню. Потом силы начали иссякать, и на четвертом рубеже я перестала что-либо соображать. Те, кто в умных книжках про бег пишет про второе дыхание, нагло врут! После открытия двадцать пятого канала понимание божественной сути ко мне так и не пришло, а в глазах начали прыгать какие-то пятна. Только через несколько секунд сообразила, что это не галлюцинация, а любопытная собака. Хозяина псины поблизости не оказалось, а животинка зашла сбоку и попыталась ущипнуть за самую выпирающую часть тела. В этот момент снова поминаю Создателя и благодарю его за то, что утром запихнула пятую точку в плотные утягивающие штанишки с компрессионным эффектом. Искусственное полотно оказалось не по зубам собаке Баскервилей.

Беги, Форест, беги!

Третью попытку переношу на стадион, благо в Челябинске достаточно подготовленных и свободных площадок (стадионы «Метар», ДК ЧТПЗ, ЧЭМК). Старт взяла на «Калибре» (ул. Худякова). Бегать по размеченному кругу очень удобно: всегда точно знаешь, сколько намотал. Специальное покрытие щадит ступни от жестких ударов. Для объективности пришлось совершить марш-бросок до ещё одного стадиона. Ноги мои сами прибежали к воротам «Мечела». Но оказалось, что там побегать не получится: по дорожкам наяривала какая-то очередная сборная. Пришлось перемещаться в сторону парка им. Тищенко. Вот тут я вкусила все прелести межсезонного аллюра. Раскисшие тропинки, полноводные ручьи и цепкие ветки оказались цветочками! Апофеозом пробежки стал подозрительный сугробик из подтаявшего снега на тропинке. Знать бы заранее, что неподалеку расположился конный клуб, может, тогда я подготовилась бы к сюрпризу. Куча снега оказалась кучей… да-да, именно этого. Кроссовки пришлось выбросить в ближайший мусорный бак и сесть за руль босой, пообещав себе на завтра обуть резиновые сапоги.

Вместе весело

В четвертый день на площадке при школе №28 ко мне примкнул юный спортсмен. Сначала он просто бежал чуть позади, потом приблизился и начал дышать в ухо. Только через пару минут услышала, что воздыхатель пытается что-то прошептать. Хотела было отбрить наглеца, но потом прислушалась и узнала, что меня приглашают на любительские пробежки! Каждое третье воскресенье месяца на городской муниципальной лыжной базе в ПКиО им. Гагарина в 10 утра желающие могут стартовать в зачете на 2 мили. Впрочем, поделившись такой ценной информацией, стайер все-таки решил позаигрывать и даже отпустил комплимент: сказал, что брызги грязи и мокрые пятна на моей спине выгодно подчеркивают рельеф лопаток. Вздрагиваю и соглашаюсь выпить стаканчик морса в ближайшем спортбаре. А что, тоже ведь спорт!

Катя Марафонцева
Фото: фотобанк «лори»

Забеги в ширину

Испанские средства массовой информации вовсю обсуждают громкий скандал. Как стало известно прессе, премьер-министр автономной области Каталония Артур Мас (на фото) очень лихо «погулял» за государственный счет во время своей поездки в Россию в конце прошлой недели. Сделал он это в крайне неудачное для себя время: 25 ноя

«Дольче вита» Артура Маса в Москве за 1600 евро за ночь в сьюте «Амбассадор» – с таким заголовком газета АВС опубликовала на днях отчет своего московского корреспондента Рафаэля М. Маньюэко о визите Маса в российскую столицу. Глава правительства Каталонии посетил Москву в конце прошлой недели, где принял участие в работе бизнес-форума «Каталония -Россия», состоявшегося 4 ноября. Форум проходил в пятизвездочном люкс-отеле «Рэдиссон Роял Украина», там же останавливалась вся каталонская делегация.

Средняя стоимость номера в отеле составляет не менее 300 евро за ночь, что немало по европейским меркам, особенно в нынешние кризисные времена. Однако некоторые члены делегации, как пишет АВС, «предпочли стандартным номерам роскошные сьюты с великолепной мебелью в классическом стиле и косметикой лучших марок. Так, для Маса и сопровождавшей его супруги был зарезервирован шикарный сьют «Амбассадор» стоимостью 64 тысячи рублей за ночь (1600 евро). В распоряжении таких ВИП-гостей гостиница предоставляет также два автомобиля «Мерседес» класса Е и S».

Визит высокого гостя стал полной неожиданностью для российской прессы. Не было запланировано никаких рабочих встреч с российскими министрами, с председателями Государственной думы и Совета Федерации. В связи с этим цель, ради которой Артур Мас и большая делегация политиков и бизнесменов, сопровождавших его, летали в Москву и тратили огромные по нынешним кризисным временам деньги, мягко говоря, не совсем понятна испанской и каталонской общественности.

Волшебные траты Аллаудина

Этим летом пришлось освободить пост финансового директора министерства здравоохранения канадской провинции Альберты Аллаудину Мерали. Чиновник проработал в должности замминистра всего год, когда вскрылись факты чрезмерных расходов на его предыдущей работе. Трудясь в поте лица в государственном медицинском управлении Capital Health Authority, г-н Мерали потратил на себя как минимум 346 тыс. долларов. Причем основные траты пришлись на тот период, когда ему стало ясно: его дела идут в гору и перевод на другую, более престижную должность – вопрос времени.

Аудиторы установили 146 случаев нецелевого расходования денег налогоплательщиков. Материалы аудиторской проверки в отношении Мерали занимают 778 страниц! К примеру, в июле 2006 года Аллаудин Мерали предъявил в бухгалтерию управления для оплаты ресторанный счет на 1600 долларов. В тот же день он ухитрился поесть еще в одном ресторане столицы провинции Альберта Эдмонтоне на 406 долларов и наездить на такси 180 долларов! Особенно любил Аллаудин шиковать на медицинских конференциях и встречах. Аудиторы приобщили к делу и многочисленные счета за мойку и заправку бензином личной машины Мерали. Замена стекла на его «Мерседесе» обошлась налогоплательщикам в 524,86 доллара, а установка телефона – в 2 тысячи. В 2008 году Мерали предъявил к оплате счет на 1839 долларов из гольфклуба «Мэйфейр» и даже не потрудился объяснить, на что были потрачены эти деньги.

Министр здравоохранения Альберты Фред Горн объяснил на пресс-конференции в Эдмонтоне, что, назначая в мае прошлого года Мерали на высокую должность, он не знал о его привычке тратить на себя деньги налогоплательщиков. Приказ об увольнении любителя запускать руку в кошельки жителей страны министр подписал без малейшего сожаления.

Президент и его друзья

Но дороже всего шикарный отдых может стоить Махмуду Ахмадинежаду – ему грозит потеря поста президента. В Иране недовольны тем, на что Ахмадинежад тратит деньги налогоплательщиков в то время как экономическое положение страны ухудшается с каждым днем. В излишней расточительности иранского президента обвинили после того, как он повез с собой в сентябре в Нью-Йорк на сессию Генеральной ассамблеи ООН внушительную делегацию численностью свыше ста человек.

Что примечательно: Тегеран попросил визы для 160(!) человек, но. по сообщениям агентства Fars, около 20 членов иранской делегации, в том числе и два министра, виз не получили. Но даже если более точны сведения других иранских источников, утверждающих, что Вашингтон отказал в визах чуть ли не 60 иранцам, то численность сопровождающих президента Исламской Республики все равно была не меньше ста человек.

Большая часть иранской делегации остановилась в роскошной гостинице «Уорвик», стоимость проживания в которой доходит до 1600 долларов в сутки. Остается только догадываться, в какую сумму обошелся десант из Тегерана в Нью-Йорк для иранских налогоплательщиков. «Поехали как на пикник», – язвили критики президента Ахмадинежада. Они уверены, что подавляющее большинство членов иранской делегации были союзниками президента и ездили с ним в Нью-Йорк не работать, а отдыхать на народные деньги. Теперь подробности президентского вояжа изучают в иранском парламенте. А там и до импичмента недалеко.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector